Джорджи Балашевич

"Балканское танго" Джордже Балашевича (2)

elpis — Mon, 22 Oct 2007 17:57:05 GMT

Передача на Радио Свобода. Ведущие Айя Куге, Андрей Шарый (продолжение)

Джордже Балашевич:

Последний мой альбом "Девяностые" политизирован, но уж больно тяжелые были времена. Когда я написал тексты песен, то увидел, что концептуально как-то все ложится одно к одному: там есть песня "Синяя баллада" о полиции, есть "Песня о дураке Геде", которая стала символом насмешки над Милошевичем, есть песня "Жить свободно", которую студенты сделали своим гимном, есть песня "Балканское танго" о преступном мире. Надеюсь, что следующий мой альбом будет посвящен любви, а не политике - хотя сильно веселее он не получится, потому что я вообще меланхолик.

Мне действительно больше нравится писать песни о любви. В альбоме "Девяностые"моя любимая песня - "Мне не хватает нашей любви", это такая настоящая патетическая славянская песня. Я считаю себя певцом любовных песен, а то, что в жизнь вмешалась политика... Приятно, что и тут у меня нашлось, что сказать, что и тут у меня есть какое-то влияние - но, надеюсь, больше мне не придется петь о политике.

Андрей Шарый:

Балашевича еще и потому с таким восторгом встречают на каждом концерте, что и во время распада Югославии, и во время войн в Хорватии, Боснии и Косово, и в пору репрессий сербского режима определяющими понятиями для него оставались не ура-патриотизм, не деньги, не власть, не слава. Балашевич, как сам он говорит, "остался нормальным в стране, где нормальные мозолили глаза" - войну воспринимал как несчастье, нечестную власть - как проказу, как стихийное бедствие и не желал вместе со всеми превращаться в "счастливое стадо". Лейтмотив его гражданской лирики - это не ненависть к режиму и не призыв к восстанию. Это тоска и глубочайшее разочарование - разочарование тем, что его народ сам у себя украл целое десятилетие.

Айя Куге:

Я родился под светом чудесной звезды
На земле трагических событий.
Что важнее? - С трех раз угадай!
Кто-то над нами ставит эксперименты,
Только посмотри людям в глаза:
Здесь улыбка - это событие.

Джордже Балашевич:

Я теперь стал певцом режима - а всегда был певцом оппозиции. Но вы заметьте: я даже по телевизору сейчас не показываюсь, не хочу превращаться в придворного певца. Да, я участвовал в митингах, но не из-за тех людей, которые стояли на сцене, а из-за тех, кто стоял на площади, перед сценой. Политики, которые пришли сейчас к власти - более-менее моего поколения, они знают, какой я, знают, что меня нельзя купить. У меня есть старый дедовский дом, есть семья, есть моя публика - что еще они могут мне предложить? Мне почти ничего больше и не нужно - только возможность свободно путешествовать. Ведь в последние годы я мог отправиться на край света - в Сидней, в Мельбурн, в Ванкувер, в Торонто, но во многие сербские города не мог приехать. Вот этой свободы мне не хватало: провести концерт в Нише, сказать "Добрый вечер, Ниш!" - и не бояться, что меня из-за того, что сегодня вечером я скажу со сцены, назавтра арестуют или отправят на какие-нибудь военные учения.

Свою публику в Хорватии и других регионах бывшей Югославии я потерял, потому что я из Сербии, а в Сербии я потерял свою публику, потому что всегда был против Милошевича. Одно время мне пришлось очень трудно, и несколько лет я не давал концертов. Все книги и альбомы мы издавали сами, семейным бизнесом. Пришлось искать свою публику среди людей, изгнанных на край света - в Гетеборг, в Новую Зеландию, а Австралию, в Канаду. Сейчас все это мало-помалу нормализуется, но тогда многие мои коллеги торговали собой, считали: сейчас спою для соцпартии или для Милошеча, ничего страшного не случится. Я, дескать - артист, я только пою, меня политика не интересует. А на самом деле все не так. Из-за того, что многие популярные актеры, певцы, спортсмены говорили "Мое дело - играть в футбол, баскетбол или песни петь" - они несут свою долю ответственности за десятки тысяч жертв этой войны. Если бы мы все в бывшей Югославии встали бы рядом друг с другом и сказали: "Перестаньте!", мы бы, конечно, этот идиотизм не прекратили, но замедлить, наверное, смогли бы. Однако хорватские музыканты вдруг поддержали Туджмана, наши принялись носить сербские кокарды, боснийсцы-мусульмане создали свои экстремистские организации, а нас - нескольких человек, которые сохранили способность держаться независимо держаться - оказалось недостаточно для того, чтобы что-то изменить. Нас легко было убрать с экрана. Меня "убрали" с югославского телевидения в 1992 году - сейчас мог бы отметить десятилетний юбилей, но вот Слобу скинули и испортили мне "праздник".

Одно время меня настойчиво пытались призвать в армию. Я не хотел идти, но кто-то в армии прямо-таки целью поставил напялить на меня форму. Меня пытались арестовать, по ночам колотили в двери. На телевидении давно уже не давали выступать. Если я собирался ехать в Скопье, в Сараево или Любляну - все газеты писали: "Что это Балашевич будет там для "этих" петь и против нас выступать?" Но мне никогда не требовалось ехать в Любляну для того, чтобы сказать, что Милошевич - барахло, я это говорил со сцены в Белграде. Трудные были времена - много во мне было горечи. Поэтому и многие песни получились такими горькими, поэтому в них много яда. Но, думаю, дальше так не будет. Сегодня утром я был в Белграде, встретил там сто человек - все улыбаются. Белград сам на себя не похож. Какой-то груз у людей с плеч упал. Я понимаю, что быстро все не поменяется, что еще много людей осталось, связанных со старой системой, что еще много политических игр впереди, но главное - все-таки уже за нами. И я снова ощутил, что мне поется. Долго мне не пелось, и когда меня звали на концерты, я не чувствовал потребности выступать. А сейчас - и тут, и там дал бы концерт. Опять возвращается запах сцены...

Айя Куге:

"Опыт немногого стоит, я это знаю по собственному опыту", - говорит Джордже. Лукавит... В конце семидесятых годов 24-летнего Балашевича, восходящую эстрадную звезду и кумира югославской молодежи, попросили выступить на концерте перед престарелым маршалом Тито. Балашевич пришел в священный ужас - "Меня пугал не маршал, не президент, а его великое шаманское Имя, которое для всех тогда было Именем с большой буквы" - и написал патриотическую клятву Тито. С такими словами: "Мы играем рок, но в нашей груди бушует пламя битвы, в нас - судьба будущего, в нас течет кровь партизан. Положитесь на нас!" Песня вождю понравилась. "Именам современников не место в песнях, которые рассчитывают на долгую жизнь, - написал Балашевич через 20 лет, - Это была Песня Большой Ошибки, что я понял очень скоро. И навсегда стал неподходящим певцом, который сочинил только одну "подходящую" песню".

Джордже Балашевич:

Я родился в большой Югославии, и эта страна мне нравилась. Я не политически относился к этой стране - я чувствовал ее через спорт, море, путешествия. Вот такая у меня была родина, и мне эта родина нравилась. А сейчас поначертили границ, и если скажешь: "Мне жаль потери Словении или Хорватии", все сразу подкладывают под эти слова политический смысл: красная звезда на флаге, коммунизм. Но на самом деле у меня не югоностальгия, а ностальгия по людям. Мне не хватает тех времен, когда всюду можно было ездить без давления, когда не было нигде оружия и страха, что с тобой что-то произойдет. У меня трое детей, и мне жаль, что они некоторых вещей так и не успели узнать, что лучшие годы их жизни прошли без путешествий. У них отобрали возможность видеть и сравнивать, смотреть, где лучше...

Андрей Шарый:

В конце восьмидесятых годов Балашевич написал песню "Многоэтажка" - про югославский дом, который разваливается, поскольку жильцы - шесть братских народов - раскачивают его, как только могут. "Скоро перья полетят из окон нашего монументального дома: фасад держится, а фундамент уже разъехался. Очень похоже на Пизанскую башню".

Джордже Балашевич:

Когда пролита первая капля крови, когда начинается война - уже появился кто-то, у кого разрушили дом, у кого убили родных. И рождается эта невротичная цепь, люди просто не могут себя контролировать. Мне это понятно, я проезжал и Вуковар, и деревни в хорватской Славонии, которые сожжены, разрушены, и в Сараево был. Не знаю, как бы я сам себя вел, если бы Нови-Сад разрушили.

Айя Куге:

Вот что писал о творчестве Балашевича критик Драшко Реджеп: "Ему не мешают государственные границы, они исчезают в чудесной круговерти его меланхолических напевов, они растворяются в его намерено ироничной позиции насмешника. Но кто знает, может быть, дело в другом: территория песен Балашевича простирается так широко, так неопределенно, что ее невозможно зафиксировать ни в одном договоре о государственных границах".

начало статьи
окончание

"Балканское танго" Джордже Балашевича (3)

elpis — Mon, 22 Oct 2007 17:38:51 GMT

Передача на радио "Свобода". Ведущие Айя Куге, Андрей Шарый (окончание)

Джордже Балашевич:

Популярность - огромное искушение. Один герой моей книжки "Три послевоенных друга" говорит: "Я всегда готов был стать "звездой", но мое окружение к этому было не готово". Я уверен, что с годами не слишком изменился, но некоторые мои знакомые по-другому стали на меня смотреть. Пару раз появишься на телеэкране - начинают на тебя глядеть с разинутыми ртами. У меня есть пара приятелей, которые еще в молодости сделали хорошие спортивные карьеры. И я видел, как на них это дурно повлияло. Я с тех пор тщательно слежу за собой, стараюсь поскромнее быть. Но, с другой стороны, всем невозможно понравиться. И не нужно. Нужно жить по-своему.

Андрей Шарый:

Вот еще одна цитата из книги Балашевича: "Одни меня любят, другие критикуют, но все это не замедляет мою яхту и не добавляет ветра в ее паруса. Я давно знаю: ты просто есть или тебя просто нет. Я научился добрые слова в свой адрес воспринимать как норму, а злые - просто как факт личной жизни. Я очень сомневаюсь, что кто-то еще способен сказать обо мне нечто такое, чего я бы не знал".

Джордже Балашевич:

Я все еще любитель. Играть на гитаре я начал в 19 лет, потому что понял, что ношу в себе какие-то чувства, которые никому не могу объяснить и никак не могу выразить. И понял, что не освобожусь от этого чувства, пока не "выброшу" его из себя... Этот шарм любителя мне удалось сохранить. Многие мои коллеги - великолепные профессионалы с академическим музыкальным образованием. Они говорят мне: "Вот тут нужно сыграть так и так". А я говорю: "Я не так слышу", и делаю по своему. Я записываю альбом раз в три года, потому что жду, пока песни сами в меня придут. Я не могу сказать продюсеру: "В апреле я запишу новый альбом". Если мне не работается - значит, просто не работается. Я сижу и жду вдохновения. Я не знаю, откуда оно берется, не могу о нем даже думать, потому что боюсь утратить это чувство. Это икс-файлз. "Славянскую", например, так писал: говорил, вот она, сейчас будет! И вот мы сидим в студии в субботу вечером, все подмели уже, надо уходить, а я все бубнил: подождите, подождите! Пришла на ум какая-то строка, но чего-то не хватало... Так и не записали ничего. На другой день я валялся в кровати, Йована говорит: ты что делаешь? И - бах: я ей отвечаю - "Несомый дыханием сна, прилетел черный голубь"... Я никогда на бумаге не записываю, потому что если песня чего-то стоит - я ее должен запомнить, а если до утра забуду - что же о публике-то говорить... Потом мы поехали в Белград. В Батайнице остановились на светофоре, и Йована записала вторую строфу. Уже в студии я написал третью. А пока монтировали пленки, сложился припев. А по песне не скажешь, что я ее по пути написал. Она долго во мне жила, и я ждал, пока эта связь установится - и песня выйдет наружу. Йована говорит: никто никогда не поверит, что ты так пишешь. Некоторые мои коллеги печатают на машинках, на компьютерах, носят все в папочках. У меня никаких следов от песен не остается... Ни бумажки, ничего. Иногда пишу обычной ручкой.

Айя Куге:

Среди предков Балашевича - сербы, хорваты, венгры, может быть, русские (уж очень характерно, замечает Джордже, звучит его фамилия). В одной песне он так себя назвал: "свободный славянский стрелок". Вот Балашевич и поет "У меня с русскими - особые отношения, этот Достоевский меня просто валит с ног. Но не все там Достоевские - меня пугают Сибиревские, те, что вечно холодны".

Джордже Балашевич:

Есть у меня песня под названием "Славянская". Там говорится: "Могу из счастья соткать печаль". Мы, когда чувствуем себя счастливыми, становимся немножко русскими, потом выпьем, начнем обнимать друга друга и плакать. Такой вариант. Когда счастье приходит - нам немного жаль, что жизнь коротка.

Я всегда слушал авторские песни. Мне нравятся "Дайэр стрейтс", "Куин", Элтон Джон. Я - из "Битлз"-поколения, тут даже спора нет. Я много слушал итальянских певцов, но ничего у них не украл, потому что не говорю на итальянском. Меня интересовало, как они связывают музыку с текстом. В последние годы как-то я меньше стал слушать. Дочери смеются: ты музыку вообще не слушаешь, а только пишешь, как можно? В принципе, и в литературе, и в музыке я не ориентировался на великие имена, но всегда находил пяток каких-нибудь аутсайдеров, которые для меня что-то значили. Владимир Войнович, например, с его книгой о солдате Чонкине. А Льва Толстого я так и не дочитал - меня страшно нервирует способ, которым он написал "Войну и мир".

Андрей Шарый:

"Была звезда, была песня, каждый день новая и вечно - та же самая", констатирует Балашевич. У любого поэта, любого певца, как и вообще у каждого из нас, есть своя звезда и своя, единственная песня. Только получается так, что один поет - для себя, а другой - для сотен тысяч и миллионов.

Джордже Балашевич:

Иногда за границей меня спрашивают, кто я такой и чем занимаюсь. Я объясняю, что я певец, что я четверть века на сцене, что я собираю полные залы, продал примерно 6 миллионов дисков. Если продашь столько в стране, где шоу-бизнес что-то значит - будешь кататься на лимузине и купаться в своем бассейне. А моя настоящая цена - в том, что у меня по всему свету друзья и что куда угодно я могу приехать без гроша в кармане. Когда я первый раз с концертом приехал в Скопье после войны, позвонила мне жена и спросила, как дела. Я ответил: "Все нормально, живу как Тито, без кошелька". Сажусь, например, в такси, собираюсь расплачиваться, а таксист говорит: "Балашевич, ты в своем уме?" Войду в кафе, достаю деньги: "Балашевич, не обижай нас..." Пойду на футбол, нет билетов, а для меня находят. У меня нет ста миллионов долларов, нет кредита в банке, у меня кредит у людей, которым нравятся мои песни.

2000 год

начало статьи
продолжение

оригинал статьи